Рассказы

Лиса и Журавль

По весне, прилетев с югов на родное болото, Журавль рассказывал местной живности разную фигню. Например, что там зимой тепло.
Лисе Журавль показался на вид вкусным. Журавль подумал, что Лисой хорошо выстлать гнездо.
- Где Кинерет, и где Нил, - встряла начитанная Лиса.
- А на Нил я в позапрошлом году летал. Путаюсь маленько.
- Журавль, а фамилия ваша какая будет?
- Стерх.
- Понятно. А мы Патрикеевна будем. Местные мы.
Журавль улыбнулся Лисе одним клювом. Лиса состроила ему зубки.
Но Медведь распорядился всем дружить и обращаться на вы. Пришлось Лисе пригласить Журавля в гости.
Подала она залётному манной каши на блюде.
- Щи да каша - пища наша, - сказала.
Журавль подолбил-подолбил блюдо, ничего не уел, сказал пару вежливых слов и ушёл на длинных своих ногах. Позже пригласил на ответный визит записочкой.
Пришла Лиса, а Журавль выставил ей кувшин с узким горлышком. И вообще в кувшин ничего не положил. Лиса на кувшин посматривает, носом поводит.
- А что там, Журавль?
- Маца.
- А вроде не пахнет ничем.
- Рецепт такой. Зато на зубах хрустит хорошо.
Ушла Лиса.
После они в лицах рассказывали всем, как прикалывали один другого.
Но паскудный осадок остался.
Потом уже как-то Журавль вообще не прилетел, а у Лисы стал облазить хвост.
 
В райских кущах всё роскошно и полезно.
Надо только приложить, заварить, втереть, настоять, съесть, добавить, понюхать, отжать и заквасить.
И будешь ты насыщен всеми витаминами и провитаминами тоже.
И всё это прекрасно подействует на сосуды головного мозга, на межпозвоночные диски, на почки с надпочечниками, на щитовидку, на артериальное давление, на отложение солей, на память, на выделение мокроты, на ломкость ногтей, на гемоглобин, на перистальтику, на облысение, на гайморовы пазухи, на поджелудочную железу, на среднее ухо и на герпес.
Только в райских кущах мне ничего этого уже не надо.
 
  • Like
Реакции: nt00

nauua

На губе
Алексей Петров
6 ч. ·
Если взять за основу поговорку, «Два переезда приравниваются к одному пожару», то перевоз одного кота из точки «А» в точку Столица, это два собственных инфаркта, и нервное расстройство в придачу...

Сначала Марику нужно было объяснить, что его вечерний сон (неизменная привычка на протяжении уже нескольких лет), резко отменяется. Мало того, он сейчас должен отправиться в переноску. Это было трудно. Сержант АТОшник, это вам не бородатая Ассоль с мутными глазами. Это гораздо серьёзней. Ещё на пороге квартиры мне вдруг показалось, что кот сейчас разнесёт эту переноску на молекулы. И по фиг, что она предназначена для авиаперелётов и как то же проверялась наверное на прочность.

Железнодорожный вокзал встретил тысячами непонятных запахов, шумом чужих людских голосов и дребезжанием чемоданных колёс по брусчатке. Локомотив прибывающего поезда разорвал воздух истошным предупредительным сигналом. От неожиданности я сам чуть не подпрыгнул. На перрон деловито подлетел ночной экспресс. Кот от испуга даже перестал возмущённо мяукать. Его стало жалко. Очень.

– Давайте быстрей. Не задерживаемся. У нас короткая посадка, - Тарахтела накрашенная как индеец проводница.

Какой идиот напланировал в Мелитополе всего пять минут на подсадку, это отдельная история. Ведь как минимум половина пассажиров этого экспресса отправляется как раз с нашего вокзала.

– Вот наши билеты.
– Да! Вижу... Давайте быстрей... Так, а это что у вас? - Виннету в форменной юбке и блузке с глубоким декольте посмотрела на переноску.
– Это наш кот.
– Документы есть?
– Конечно. Больше чем у меня.
– Так показывайте! - Раздраженно взвизгнула проводница и тут же снова затарахтела скороговоркой, - Быстрей. Давайте быстрей. Посадка заканчивается.

Матерюсь сквозь зубы, вспоминая все фразеологизмы армейского языка и лезу в рюкзак за Марика посвідченням та відповідними справками. В полумраке перрона достаю синию книжицу. Бросив короткий взгляд проводница кивнула головой,
– Вижу! Проходите скорей.

«Твою мать железнодорожную!», бормотал я себе под нос, «Что ты там могла увидеть, если я даже ветеринарный паспорт полностью не успел достать из рюкзака!».

Закрылись двери купе. Мы облегченно вздохнули. Первый этап пройден. Вот только кот наотрез отказался выходить из переноски. Марик испуганно прислушивался к десяткам раннее неведомых звуков. Стуку колёс на стыках рельс, скрипу вагона, хлопанью дверей в коридоре, чужим голосам. И запахи. Десятки, если не сотни неизвестных ароматов. И только ладони которые его постоянно гладили и два родных голоса, раз за разом напоминали коту, что он тут не совсем один среди чужих людей. Прошло два часа. Марик молча продолжал сидеть в переноске. А вот когда мы выключили свет и попробовали уснуть, он выбрался, сделал первые шаги по купе и испуганно включил своё фирменное, «МАУУУУ». Сон закончился не успев начаться. От стресса кот постоянно открывал пасть и жадно дышал. Словно его мучала жажда. Оно и понятно. Индеец натопив вагон до состояния сауны, завалилась спать. Пришлось открыть окно в коридоре. Стало немного легче. По крайней мере нам. Часы превратились в череду бесконечно долгих минут. Марик ни на минуту не сомкнул глаз пытаясь забиться в нишу под полку. «Ну куда ты дурашка, там же ещё жарче».
Лишь изредка кот давал нам получасовые передышки, спрятавшись снова в переноску. Утром он перестал метаться по купе и возмущённо материться. Сидел устало в своей «будке» и лишь дарил мне свой фирменный взгляд, доселе мне не известный кстати.

– Ну и падла ты Петров!
– Марик! Ну прости друже! Так просто нужно! Потерпи ещё немного! - Я протянул руку и погладил его за ушами.
– Да пошёл ты! - Кот развернулся ко мне кормой и снова притих.

Сорок минут в такси прошли под усталое «МАААУУУУ». Сердце обливалось кровью. Кот совсем выбился из сил. Мы тоже.

Но уже в квартире он выдал нам ещё один фортель. Выскочив из переноски и пригнувшись как разведчик, Марик на полусогнутых лапах ринулся к входной двери...

– МАУУУУУУ.... Выпустите меня срочно. Я хочу домой... Нет! Это не мой дом!... Петров, не рассказывай мне басни. Тут всё чужое! Запахи... Запахи чужие!... Ты понимаешь меня балбес?... Ай, что ты можешь понимать?... МААААУУУУУ... Зачем вы привезли меня сюда? Вам надо, вы и переезжайте! А мне не надо...
– Маричек... А вот твои игрушки. Мы же забрали твоих мышек. Все полтора десятка.
– Засунь себе этих мышек знаешь куда?... Верни меня домой... Не можешь? Тогда открой двери!
– Котёночек любимый, ну куда ты собрался? Мы далеко от дома. Очень...
– Ну и что! МААААУУУУУ... Петров, открой двери я сказал тебе! Срочно...

Когда я вечером вернулся домой, кот немного успокоился. Устроил ревизию новой жилплощади, по прежнему на полусогнутых лапах исследую все закоулки небольшой квартиры. Запахи... Ну почему столько чужих запах и так мало своих? И эти незнакомые звуки. Они так путают. То то было на войне. Всё понятно, привычно и значит не страшно... Ладно. Можно и поесть немного. И даже поспать.

 
Мужчина сидел на остановке и пристально смотрел на меня. Глаза у него были светло-голубые, практически прозрачные, как буд-то выцветшие. На вид, лет 55-60. Его лицо казалось мне смутно знакомым. Было ощущение, что этого человека я знаю, но как при эффекте "Дежавю", как из прошлой жизни. Он не сводил с меня глаз
На нём была надета синяя куртка, серые брюки и до блеска начищенные ботинки. Он явно "сверлил" меня глазами.
Ну вот.- подумал я - сейчас начнёт со мной разговаривать о политике, о высоких ценах, о тяжёлой жизни, о том кем он был раньше.
Вполне стандартный набор тем скучающего на остановке человека.
Я подкурил сигарету и сделал вид, что не замечаю пристального взгляда в свою сторону. От его взгляда было почему-то жутковато. И подумалось - Скорее бы пришёл мой автобус.
Мимо проезжали и останавливались разные автобусы. Моего небыло. Да и мужчина не сел ни в один из них.
Пронеслась мысль.- Блин, наверное тоже ждёт тот же автобус.
Вдруг я услышал голос, явно обращённый ко мне.
- Да не бойся ты меня. Не съем же. Вижу же, что нервничаешь. Лучше
угости сигаретой?...Ты же всё равно бросить курить собирался, или уже не собираешься? Да и вообще ты не решительный какой-то. Переезжаешь из города в город часто. Меняешь квартиры. Кидало тебя из стороны в сторону с самого детства. Часто школы менял. То в шахматы играл, то карате занялся. То дружил с Мишей Клайманом, интелегентнейшим мальчиком, то забыв про Мишу , подружился с явным хулиганом Глебом Пермяковым..он вроде как погиб где-то? Да? А Миша в америке живёт....врач. Правильно? Ты с ним недавно связь возобновил. Детки у тебя хорошие. На тебя похожи .
Он улыбнулся.

Я остолбенел. У меня пробежал мороз по коже. Как?? Откуда??
- И, так ты всю жизнь.- Продолжал мужчина.- То так, то эдак. Всех запутал. То одно, то другое. То веришь, то не веришь....
Работы меняешь. То весело тебе, то грустно.
Я уж, как могу так тебя и поддерживаю. Уж не обессудь, как умею. Всё, что в моих силах......

Сигарета тлела у меня в руке уже обжигая пальцы. Я стоял и слушал мужика с открытым ртом.
- Кто вы?- Только и смог я произнести, точнее прошептать.
- Сам знаешь.
- Откуда вы все обо мне знаете??
- Сам знаешь.
Вся жизнь пролетела у меня перед глазами. Я совершенно неверующий человек. Скептик. А тут...прям таки - пиздец!!! Шок. Мистика. Страх. Раскаяние.
- Сам знаешь. - Повторил мужчина и улыбнулся - Ну подумай хорошенько. Ты же не глупый, уж я то знаю....
- ТТТТы...- Я стал заикаться. - То есть, Ввввы...ОН?????!!!!
- Ну, как видишь, не ОНА - Он снова улыбнулся.- Ну что ? Знаешь, кто я? Узнал?
- Кажется да. - Мои ладони стали мокрыми. - Вы .....БОГ!??
- Ты че? Вообще рехнулся?? Какой бог? Я подписан на тебя в фейсбуке. Слежу за творчеством твоим, фотки твои детские видел в "альбоме" да и в графе "О себе" все твои школы указаны. О хобби своём ты писал года 3 назад....за жизнью твоей слежу короче.. Помогаю чем могу....лайки ставлю там....сердечки. Вот ты псих ..ей богу...бог..... Ваще крыша поехала??!!!.
Отпишусь от тебя нахер. Дебил сумашедший.

СтасВольский
 
Драконовские байки

Матушка моя ещё та змея была. Однажды заползла она в чьё-то гнездо, а там Птеродактиль спит. "Спиш-ш-шь!" говорит она ему. Так тот так испугался, что сразу меня и зачал. Папой моим оказался. Ну, маме он понравился, хоть и намучилась она с ним: папа был такой весь угловатый, костистый, попробуй, заглоти такого! Ну, нам вдвоём в маме стало тесно, я и родился. С тех пор люблю правильное питание.
Однако вот ведь незадача: скольких принцесс зачинал и съел, а так никто и не родился. Прямо чудеса какие-то... Ну, что уши развесил? Кушать пора.

***

Лечу как-то над горами. Ущелье, замок - всё как положено. Залетаю, значит. А там царица Тамара жила. Ага, себе думаю, будет ночь, будет пища. А она, видать, баба опытная, и давай меня щекотать везде. А я щекотки боюсь ведь! Ну и выбросился из окна прямо в пропасть. Еле ногу успел оттяпать. Лечу по ущелью, ногу эту жую. Немножко волосатая, а так ничего, вкусно. Нежная такая нога у неё была...

***

А! Вот ещё. Не хочется, но расскажу. Летел я с Карпат, кажется. Вижу, три мужика стоят, здоровенные такие кабаны. Один у другого, слышу, спрашивает: "А чё это за хрен с горы летит?" - "Горыныч," - тот отвечает. А этот, первый, постоял-постоял, да как заржёт!
"Ой, - кричит, - не могу!.. Ну, Лёха, отмочил!.. Горыныч!.. Это ж надо!.. Ой, держите меня семеро!.. Ну, шутник!.. Скажет ведь такое!.. Ой, уморил совсем!.." Я уже пять кругов над ними сделал, а эта дубина всё хохочет, аж заходится. Не стал я их есть. Весь аппетит отбили. В клоунах я ещё ни у кого не ходил.

***

Ланцелота вот уважаю. Ведь другие как: всегда кучей, засады там, сети какие-то... а потом на лошадях улепётывают. А этот выйдет в поле, выхватит меч и давай меня на бой вызывать. Ну, я, конечно, выхожу. Само собой, навешаю ему, отметелю... Так он месячишко отлежится и опять меня ищет. Сколько... раз тридцать мы уже с ним встречались. Настоящий мужик. Герой!

***

Ну и что, что я замыкаю пищевую цепочку? Ведь что получается... Вот я летаю везде и даже там, куда Мак-Кар телят не гонял. И всюду вы, люди. Группы, вереницы, скопления, каре... Жёлтые, белые, чёрные. Ну, и евреи, конечно... Да... О чём бишь я? А! Так вот: мне же столько не съесть! Только малую толику. А остальные? Остальные совсем без будущего! Вот и подумаешь: кто виноват, что делать и в чём смысл жизни?

***

Принцессы... Да что вы всё про принцесс! Хотя, вот была одна. Можно сказать, изменила всю мою жизнь. Прихватил я её в аллее. Ну, как обычно. А она: нет и всё! Я и так, и этак. Упёрлась. "Хоть ешь меня, - говорит, - всё равно не дам." Пришлось съесть так. И вы знаете, никакой разницы! Вот я и подумал: что же я столько времени тратил на всякую ерунду...

***

Самолёт? А что самолёт? Летал тут один. Ну, меня поначалу разобрало, вроде как посоревноваться захотелось. Ну-ка на скорость? Не отстаёт, шельмец. Я в пике - и он в пике. Я на спинке - и он на спинке. Я петлю Нестерова - и он то ж. Ловкий такой попался. Ну, думаю, погоди. И придумал такую штуку: подлетел к утёсу, левой лапой зацепился и повис вниз головой. Крылья на животе сложил, один глаз сощурил и вишу, жду что он-то сделает. А он хоть бы хрен - летит себе и летит. Так и улетел восвояси. А вы всё: техника! авиация!..

***

Ага. Слышал-слышал: тупая скотина, одна извилина и та в кишечнике. А вы знаете, что именно я собрал лучшие умы человечества и поставил им задачу. Справились блестяще. Выведен человек-бройлер. Полтора года - и готовый продукт. Со вкусом сёмги, кинзы, баранины... Ребята, сказал я, просите, что угодно. Жить, попросили учёные. Да пожалуйста! - говорю. Вы это заслужили.
[/TD]
 
  • РАССКАЗЫ, ДОКУМЕНТАЛЬНАЯ ПРОЗА, СТИХИ
Ион Деген. Война никогда не кончается

Мой товарищ, в смертельной агонии
Не зови понапрасну друзей.
Дай-ка лучше согрею ладони я
Над дымящейся кровью твоей.
Ты не плачь, не стони, ты не маленький,
Ты не ранен, ты просто убит.
Дай на память сниму с тебя валенки.
Нам еще наступать предстоит.

Многие знают это короткое стихотворение,, пожалуй, самое суровое поэтическое произведение о Войне. Но не всем известно, что написал его -- Ион Лазаревич Деген ז"ל, замечательный человек, на долю которого выпали нечеловеческие испытания.
Родился в 1925 году в Могилеве-Подольском (Винницкая область). В 1941 году ушел на войну добровольцем после 9-и классов школы.
Всю войну провел на передовой - сначала в разведке, затем - командиром танка Т-34, до конца войны - командиром танковой роты. Попадал в служнейшие ситуации. Несколько раз его машины подбивали.Получил серьезнейшие ранения , в благополучный исход которых не верили лечащие врачи. Но каждый раз, после поправки, непременно возвращался в строй. Перенес семь пулевых ранений, в мозгу остался осколок , верхняя челюсть собрана из кусочков раздробленной кости, изуродована правая нога.
Награжден боевыми орденами: Красного знамени, Отечественной войны I степени, двумя орденами Отечественной войны II степени, медалью За отвагу (которой очень дорожит), польским орденом Крест Грюнвальда, многочисленными медалями.
Как воевал - лучше скажут рассказы и стихи, приведенные в книге. Уж лакировкой действительности их не назовешь - это точно.
С окончанием войны - демобилизовался, несмотря на противодействие начальства. Поступил в медицинский институт. Окончив, совмещал врачебную деятельность с научной работой . Защитил кандидатскую, затем докторскую диссертацию.
В 1977 году переехал на постоянное жительство в Израиль.


 

Olam

 
  • РАССКАЗЫ, ДОКУМЕНТАЛЬНАЯ ПРОЗА, СТИХИ
Ион Деген. Война никогда не кончается

Мой товарищ, в смертельной агонии
Не зови понапрасну друзей.
Дай-ка лучше согрею ладони я
Над дымящейся кровью твоей.
Ты не плачь, не стони, ты не маленький,
Ты не ранен, ты просто убит.
Дай на память сниму с тебя валенки.
Нам еще наступать предстоит.

Многие знают это короткое стихотворение,, пожалуй, самое суровое поэтическое произведение о Войне. Но не всем известно, что написал его -- Ион Лазаревич Деген ז"ל, замечательный человек, на долю которого выпали нечеловеческие испытания.
Родился в 1925 году в Могилеве-Подольском (Винницкая область). В 1941 году ушел на войну добровольцем после 9-и классов школы.
Всю войну провел на передовой - сначала в разведке, затем - командиром танка Т-34, до конца войны - командиром танковой роты. Попадал в служнейшие ситуации. Несколько раз его машины подбивали.Получил серьезнейшие ранения , в благополучный исход которых не верили лечащие врачи. Но каждый раз, после поправки, непременно возвращался в строй. Перенес семь пулевых ранений, в мозгу остался осколок , верхняя челюсть собрана из кусочков раздробленной кости, изуродована правая нога.
Награжден боевыми орденами: Красного знамени, Отечественной войны I степени, двумя орденами Отечественной войны II степени, медалью За отвагу (которой очень дорожит), польским орденом Крест Грюнвальда, многочисленными медалями.
Как воевал - лучше скажут рассказы и стихи, приведенные в книге. Уж лакировкой действительности их не назовешь - это точно.
С окончанием войны - демобилизовался, несмотря на противодействие начальства. Поступил в медицинский институт. Окончив, совмещал врачебную деятельность с научной работой . Защитил кандидатскую, затем докторскую диссертацию.
В 1977 году переехал на постоянное жительство в Израиль.


Из стихов неравнодушного израильтянина.
***

Как яйцеклетке на процессе алиби,
Как морю Мёртвому нужны тюлень и морж,
Так Тель-Авиву очень нужен Алленби,
Иерусалиму - по зарез - Кинг Джордж

Казалось, что привычен, но ограбленным
В своей стране я ощутил себя, еврей,
Когда назвали в Тель-Авиве "Площадь Рабина",
Похерив прошлое - Израильских царей.

Назвать бы улицу, без имени которая,
Иль вместо Алленби, резоннее вдвойне,
А не оплёвывать своей страны историю,
Благодаря которой мы в своей стране.

Правители, что в наказанье даны нам,
Вдруг назовут, израильтян не удивив,
В столице улицы Петлюрами, Богданами
И парком Сталина украсят Тель-Авив.

Декабрь 1995 г.


СТАТЬИ В СЕТЕВОМ ЖУРНАЛЕ "ЗАМЕТКИ ПО ЕВРЕЙСКОЙ ИСТОРИИ"
 
Современный детектив:
Мальчик не пьёт, не курит, учится в шестом классе, на завтрак ест сырнички, играет в шашки, но плохо.
Ему подбрасывают окурок с его слюной, стакан с его отпечатками пальцев, восемь квартир на Остоженке, остров в Полинезии и семь миллиардов рублей (в долларах) прямо в Бургер Кинге. Набирается на 12 лет отсидки.
Вступается общественность.
Мальчику дают два года условно и штраф 4 тыс. рублей.
Все довольны.
 

Rem

 
Скрипка
Скрипку Вите мы купили совершенно случайно. Я шла по броканту и увидела потрясающую вещь. Я не искусствовед и не специалист, но вся моя жизнь среди музыкантов, среди которых немало скрипачей. И эта скрипка меня потрясла своей идеальностью. Она была абсолютнонеуместна на этом сельском старьевом рынке, у нее был чехол, но смычок был неродной. Но это уже было неважно. За скрипку просили дорого. Но для 17 века это было почти бесплатно. Муж заплатил, не глядя. Дома мы поняли, что настроить ее невозможно, нужно ремонтировать. Мастера мне подсказали в университете.
- И он по-моему разговаривает по-русски, - сказали мне.
Большой и красивый дом в самом центре Тулузы. Я звоню в домофон
- Месье Леви?
- Мадам, не коверкайте великий французский язык, я еще очень помню по-русски.
Поднявшись на второй этаж, я нахожу квартиру, но открывают мне не сразу. Я обратила внимание, что замки очень низко на двери.
" Может быть хозяин квартиры карлик,-" подумала я, но в этот момент дверь медленно открылась и я увидела, что хозяин квартиры не карлик, a инвалид-колясочник.
- Как вас зовут, милочка? - услышала я характерный еврейский, одесский говорок.
- Александра, точнее Саша, - засмущалась я.
- Я буду называть Вас Шура, у нас в доме всех Александров и Александр называли Шурами, Вы не обидетесь?
- Меня бабушка тоже Шурой называла.
- А меня зовите Михаил Давидович, или дядя Миша, как Вам больше нравится.
Незаметно мы оказались в огромной комнате, с высоченными потолками. Какие-то механизмы, отвертки и неизвестные мне инструменты лежали повсюду, громадные шкафы до потолка /как он только в них забирался/ были битком набиты какими-то частями скрипок, альтов, струны торчали из самых необычных и непонятных мест. Это была святая святых - мастерская скрипичных дел мастера. Страдивари и Амати наверное работали в таких же мастерских. Мне даже показалось, что они должны были выглядеть точно так же, как и хозяин всего этого богатства.
- Вы что мне принесли? Доставайте.
- Михаил Давидович, мы на блошином рынке купили скрипку, вещь хорошая, но по-моему она без надобности века провалялась на чердаке. Даже не знаю, сколько Вам тут работы, сколько бы ни стоило, я заплачу, очень хочется ее в порядок привести.
И я открыла чехол.
Михаил Давидович посмотрел на скрипку. Он бережно, как первый раз на руки берет грудного ребенка его бабушка, взял ее в руки, поднес ее совсем близко к лицу, развернул, повернул, повертел со всех сторон. Потом положил ее на колени и уехал в соседнюю комнату, закрыв за собой дверь. Я осталась стоять, не зная куда присесть и что делать. Вдруг я услышала из-за двери рыдания. Я просто остолбенела. Страшная догадка поразила меня.
Я приоткрыла дверь. Старик целовал скрипку, слезы огромными каплями капали на нее, он их вытирал рукавом своей старой кофты и опять целовал.
- Боречка, Боречка ты мой! Прости меня. Прости меня, - бормотал Михаил Давидович.
Я не знала уже, что мне и делать и время остановилось. Сколько времени прошло, я не помню. Сколько времени я простояла за спиной плачущего старика? Я помню, что старалась не издавать никаких звуков, но воротник моей толстовки у меня былсовершенно мокрый от слез. Такую волну горя и слез я видела часто, так плачут матери и постели умершего ребенка. Так плачут о потере, утрате.
Михаил Давидович затих, посидел немного.
Я решилась нарушить тишину.
- Михаил Давидович. Это ведь Ваша скрипка. Я не ошибаюсь?- я присела на корточки рядом с его коляской, чтобы видеть его лицо.
- Шурочка, это скрипка моего старшего брата Боречки. Он с ней уехал, а я уехал с другой, мне тогда было всего 5 лет и эта мне была великовата. Но я знаю ее наизусть. Я знал, что когда я подрасту, Боречка уже будет играть на дедушкиной скрипке, а этабудет моя. Видите эту царапину? Это Боречкина царапина, - и Михаил Давидович поцеловал еще раз то место, на котором действительно был еле заметный царапок. -А тут колки разные, струны уже не Боречкины, таки прошло же с этого времени почти 80 лет.
Он замолчал, но уже не плакал.
- В Освенциме у нас сразу же забрали все вещи и больше я ни папу, ни маму, ни брата не видел, какие тут скрипки. Меня отправили в отдельный барак для совсем маленьких, на нас ставили медицинские опыты. А Боречка очень скоро умер. А я вот все живу. И вот теперь Вы приносите его скрипку. Как она из Польши попала на ваш сельский рынок? Уму непостижимо! Боречка наверноеменя к себе зовет. Я так по нему скучаю, - и Михаил Давидович опять заплакал.
Мне было стыдно отвлекать его от горя я тихонько поднялась и хотела на цыпочках уйти, но Михаил Давидович меня окликнул.
- Шурочка, куда же Bы? Мы же не договорились ни о чем!
И он вытер слезы и бодрым голосом продолжил.
- Я Bам скрипочку сделаю обязательно, но денег не возьму. Раз она к Вам попала в руки и Вы до меня ее донесли, значит Боречка хочет, чтобы Ваш ребеночек на ней играл.
- Михаил Давидович, но так нельзя, я представляю сколько вам работы.
- Нет, уважаемая моя, я не могу. Вы мне такой подарок сделали. Это как будто весточка от брата. Как будто не было никакой войны. Хоть что то он него осталось, я же даже никогда не надеялся что-то из той жизни найти. Мы же в Одессе жили в 41 году. В Тулузеоказался уже после войны, меня усыновили мои вторые папа с мамой. И ни разу с той поры в Одессе не был. Сделайте мне подарок, обещайте, что будете на ней играть, И что Ваши внуки тоже будут на ней играть, как было в моей семье. Обещайте.
- Я постараюсь, но обещать не могу, дети ж нынче родителей не слушают.
- Ваши Вас послушают, я уверен. Напишите мне телефон Ваш сюда, покрупнее. Я как сделаю сразу же Вам позвоню.
Мы расстались добрыми друзьями. Он уже шутил и улыбался, долго держал меня за руку и рассказывал анекдоты про евреев.
Прошло недель пять или шесть.
Мне позвонил незнакомый мужской голос и на французском языке сказал:
- Мадам Шура -/ он сказал с ударением на последний слог/.
У меня кольнуло сердце.
- Да, я Вас слушаю.
- Меня зовут Борис Леви, Папа умер, он попросил передать Вам скрипку. Приезжайте завтра, пожалуйста, как раз будет 30-й день. Он просил раньше ее Вам не отдавать.

Alexandra Lemesle
 
Александр Федоров «Рубин»

Я решил идти пешком. В такое утро странно было бы трястись в экипаже, на лошадях, от которых идет испарина. Я вот сейчас пройду полверсты по дороге, среди заколоченных дач, лавчонок и избушек рыбачьего поселка, а там сверну на тропинку, и зашагаю один по обрыву над берегом моря. Там я могу петь, размахивать руками, как мне заблагорассудится, и даже делать дикие прыжки. Мало ли на что способен в такое утро человек, если его никто не видит, будь он самый почтенный отец семейства!

И, наконец, чего тут собственно стыдиться! Я скорее склонен гордиться тем, что во мне сохранилось чувство животного, в котором пробуждение природы вызывает буйную потребность движений и радости. Это тем более естественно, что красота нынешнего утра явилась совсем неожиданно: так вот, ни с того, ни с сего. Все время, несмотря на март месяц, стояла неприветливая, серая, то ветреная, то туманная погода. А сегодня, открывши ставни, я даже ахнул от неожиданности: точно кто-то любящий, нежный и чистый дохнул в лицо мое теплом и лаской, засмеялся и защекотал поцелуями глаза до того, что на ресницах появились слезы.

Природа точно сразу сбросила с себя маску; довольно притворяться грустной и холодной. Я — твоя. Люби и торжествуй со мной.

На улице весна к моим услугам. Она стучит особенно весело колесами по сразу высохшим камням мостовой, смеется из-под женских шляп черными глазами и улыбками, летит по небу белыми пухлыми облаками. Я останавливаюсь на минуту около огромного углового дома на площади, где кондитерская. Этот дом, весь облепленный пошлейшими завитушками, похожий на именинный мещанский пирог, всегда возбуждал во мне отвращение, но сегодня я доволен им: его завитушки служат приютом неисчислимому множеству скворцов; скворцы обсели его и таким оглушительным треском наполняют воздух, что стеклянный гул льется и брызжет во все стороны, как звонкие каскады, падающие в хрустальный бассейн. Соседние деревья, еще не успевшие опериться зелеными листочками, кишат серыми воробьями, которых, надо полагать, вытеснили их черные противники из гнезд. Деревья так же кричат, как и дом. Дети, с книжками в руках, по пути в школу и прохожие, у которых сохранилась капля свежего чувства в душе, останавливаются тут и смотрят, разинув рот, на обезумевших от весеннего солнца птиц.

За зеркальными стеклами кондитерской, точно рыбы в аквариуме, проплывают физиономии завсегдатаев. Шевелятся газетные листы. Нет, я нынче не читал газет… Я не притронулся к ним. Я, ради этого дня, не хочу, чтобы в глаза мне, после солнечных лучей, брызнули струи льющейся повсюду крови и, вместо щебетанья птиц, оглушили меня стоны невыразимого человеческого страдания, отчаяния и муки.

Покуда около меня не взорвалась еще ни одна бомба, поспешу за город!

И вот, я здесь.

Паровоз, дружелюбно посвистывая, идет забирать воду. Дымок из паровозной трубы щекочет мое обоняние; даже этот дымок пахнет весною в прозрачное солнечное утро. Немощеная улица сохраняет перепутавшиеся следы ног. Еще на теневой стороне сыровато, но на солнечной — сухо, и около заборов и решеток пробивается травка.

Спешу мимо заколоченных дач и лавчонок; некоторые из них имеют разрушенный вид: должно быть, идет перестройка. Тут еще жилища теснятся одно к другому: человеческая жадность и трусость сгрудила их возле моря и совсем закрыла его от глаз, хотя оно чувствуется вот тут, совсем близко. Я слышу важный ропот мертвой зыби — воспоминание о вчерашнем ненастье; я ощущаю на губах прикосновение солоноватой влаги, от которой трепещут ноздри.

Мост… И опять разбитые лавчонки и домишки… Тоже, верно, перестраиваются… Я не хочу думать ничего другого об этих зияющих окнах, об этих, как бы в ужасе разинувших рот, дверях.

За ними кое-где идет уже работа, белеет известка, валяются щепки… шевелятся жалкие темные фигуры. Готовятся к сезону.

Монастырь стоит на взгорье, как бы благословляя эти убогие гнезда бедноты. Я обхожу его… сворачиваю на тропинку. Я на обрыве над морем.

Оно все движется и сверкает синевою и зеленью. Оно размахнулось так широко, что не хватает глаз обнять его, но кажется, что если бы не легкая сиреневая дымка на горизонте, можно было бы увидеть какой-то другой мир, сияющий и прекрасный, где нет ни гнилых избушек, с разбитыми окнами и дверьми, ни жалких темных фигур за ними.

У берега вода отливает желтизной, и мутные полосы извиваются таинственными узорами. Белый треугольник паруса, как знамя мира и свободы, качается над волнами. Я почти забываю о том, что осталось у меня за спиною. Я весь во власти моря и горбатых холмов внизу, покрытых кустарником и травой, с одной стороны, и широкого степного простора — с другой.

Свежая зеленая травка топорщится по обеим сторонам тропинки. Справа она густо покрыла ровный пустырь, такая наивная, трогательная, чистая, что глядя на нее нельзя не улыбаться. Крошечные беленькие цветочки звездочками блестят на ней, как снежинки, упавшие с неба. И сердце мое заливается невыразимой нежностью ко всему живому и прекрасному, ко всему, что не носит имя человек, и особенно — к этой пушистой и прохладной траве.

Хочется потрогать ее руками, погладить, как детские волосы, даже поцеловать… От нее исходит еле ощутимый аромат фиалок, хотя я не вижу их здесь; аромат земли и снега, который, кажется, проникает в самую кровь и очищает, обновляет ее до того, что вспоминается детство, расцвет юности и первая любовь, и легкое опьянение кружит голову и становится грустно, но эту грусть я не променяю ни на какие радости жизни.

Я останавливаюсь и снимаю шляпу. Теплый душистый воздух падает мне на волосы, проникает сквозь них до самых корней… кажется, до самого мозга, — вместе с солнечными лучами, прикосновение которых кожа ощущает так же, как, вероятно, ощущает жадно всасывающая их земля. И золотые искры солнца падают в мозг и зажигают огни неизъяснимых мыслей и образов. Жаворонки поют в вышине; они поют песни, которыми полны таинственные клеточки моего мозга. Как величавый орган вселенной, под куполом небесного храма, гудит свой торжественный хорал море: это гимн, который поет каждая капля моей крови.

Пойте, птицы, волны, травы! Заглушите огненную песню кровавой борьбы и вражды. Пойте песню возрождения, которую никогда никто не услышит так, как я слышу ее, никто во всей вселенной. Пойте все, звучащее во мне, осужденное на то, чтобы никогда не быть спетым для людей! Я припаду к земле грудью и перелью в нее мою музыку.

Отчего так жаль мне себя весной? Вон стоит при дороге деревцо и тихо покачивает по ветру гибкими веточками. Оно точно дирижирует всей этой музыкой своими тонкими пальчиками, и от нее лопаются рубиновые почки, и вырвавшиеся на свободу листочки, остренькие И клейкие, раскрываются, настораживаются, как тысячи маленьких янтарных ушей.

Отчего же так жаль мне себя весной?

Стайка щебечущих птичек пролетала мимо меня, точно горсть живых, перекликающихся цветов, брошенных в пространство весною: рой воспоминаний о несбыточном, вылетевших из настежь открывшейся двери моего сердца. Колокольный звон доносится издалека. На пашне мелькает красная рубашка и черная лошадь пахаря. Звуки, краски, воспоминания, — все поет одну песню: благословение весне.

Опять заколоченные дачи. Около одной из них черный кролик присел на задние лапки и греется на солнце и шевелит ушками. Он смотрит на пушистую зеленую травку круглыми красными глазами: верно, и его она трогает и умиляет не меньше, чем меня. Я стараюсь не спугнуть его, пройти мимо… Разве я могу сейчас причинить ему какое-нибудь зло!..

Но он уже почувствовал мое присутствие, вздрогнул и юркнул под разбитое крыльцо. Он испугался. Да, он почувствовал близость человека, самого страшного, самого жестокого и злого зверя человека.

Опять разбитые гнилые избушки встают в воображении. Их исправляют, вместо них желают построить новые, оттого они и имеют такой жалкий вид, — стараюсь успокоить я себя, и иду по направлению к еврейской лавчонке, прилепившейся вот там, к уголку большого дачного сада, где обрываются рельсы конки. В прошлом году я всегда останавливался у этой лавчонки по пути к себе на дачу, чтобы передохнуть, выпить воды, подкачать шины моего велосипеда.

В лавке прислуживала матери лет четырнадцати девочка, стройная, худенькая, с степенными манерами, с такими большими грустными глазами, что ее длинное матовое личико казалось от них худее, чем было на самом деле. Эти глаза были так велики, что если бы в них светилось не это врожденное страдание, такое глубокое и кроткое, они казались бы уродливыми и бессмысленными.

Говорила она тихо, причем кончик ее прямого тонкого носа иногда чуть-чуть вздрагивал, отвечая движениям верхней губы. И голос ее был такой же грустный, как глаза, точно в них был его источник. Он походил на воркованье горлицы. И звали ее Тауба.

Когда она подавала мне воду, я видел на указательном пальце ее правой руки тонкое золотое колечко с рубином. Красный прозрачный камешек блестел на ее загорелой коже, как капелька крови, и я не мог представить себе ее без этого камешка на пальце. Он, в связи с глазами Таубы, со всем ее существом, представлялся мне чем-то вроде точки над i.

— Тауба, кто подарил тебе это колечко? — спросил я ее, наконец. — Это настоящий рубин.

Я спросил ее тихо, чтобы не расслышала мать. Может быть, у этого красивого подростка была своя маленькая тайна? Я и то позволил себе нескромность.

Девушка повела своими темными зрачками в ту сторону, где копошилась ее мать, и ясно ответила:

— Это мне дала мама.

Я был несколько разочарован. Мать ее — некрасивая беременная еврейка. У нее по внешности было столько же общего с своей привлекательной дочкой, сколько у цветка с кучей земли, из которой он вырос. Мать ее носила это кольцо на своем жирном пальце; только и всего.

Но, всегда ревниво следя за девочкой, мать уже уловила ответ дочери и мои слова и, высунувшись из-за стойки, заговорила с безобразным еврейским акцентом, в котором таким мучительным вопросом звучит растерянность и пугливо тревожная обособленность еврейского народа.

— Ох, господин, это колечко еще носила моя мать, а может и бабушка! Von der Elterbaben zum uren kel. Настоящий рубин? Что значит настоящий рубин?

Она сощурила глаза, когда-то, верно, такие же прекрасные, как глаза дочери, а теперь опухшие от слез, скверного воздуха и грязи, и продолжала:

— Это совсем особенный камень рубин. Это… это…

Она зачмокала языком, закачала головой и, закрыв на минуту глаза, заморгала ресницами и рассказала такую легенду.

В древности Иеффай обещал Господу своему, если Господь поможет ему избавить израильский народ от врагов, принести в жертву первое, что встретит по возвращении в родной Галаад. Первою встретилась ему дочь его, выбежавшая с тимпаном на встречу отцу-победителю. Несчастный отец не утаил от нее свой обет, и она пожелала остаться верной ему: ушла в горы и там, как на алтарь Господний, принесла в жертву свое невинное сердце. И проникла чистая кровь этого сердца в глубь горы и там обратилась в драгоценной камень — рубин, алый и прозрачный, как невинная кровь.

— Я носила это кольцо, когда была девушкой, — закончила еврейка с жалкой улыбкой. — Этот камень должна носить только девушка… — Вот что значит — камень рубин!

— Кто вам рассказал эту сказку? — спросил я.

Она обиженно пожала плечами.

— Что значит — сказку? Это такая же сказка, как то, что вы стоите здесь и пьете воду. Это мне рассказал мой муж, а он не рассказывает сказок. Он так рассказал, значит — так есть в наших книгах.

— А где же ваш муж?

— Мой муж?.. Он там… — Она завздыхала и указала за море своей выпачканной в угольной пыли рукой. — Там, где льется также много невинной крови… Ох! Ох! Только за что льется эта кровь? Он запасной. Да… И мы ничего не знаем о нем… Ох, когда мы, Тауба, дождемся своего отца!

Они его дождались… В начале октября им привезли его… Привезли обрубок человеческого тела — без рук, без ног, но с георгиевским крестом на груди.

Я еще издали увидел какие-то фигуры около лавочки и дымок, ползущий по траве, рядом с нею. Может быть, еврейка опять начала торговать там с своей Таубой, а бесполезный обрубок человека, в котором осталось только то, что нужно для страдания: сердце и голова, — он ест заработанный женою и дочерью нищенский хлеб!

Теперь как раз время открывать тут торговлю. Хотя на окрестных дачах, питающих эту лавчонку, еще никого нет, но уже ищущие дач фигуры и влюбленные парочки оживляют пустынные места.

Я разглядел ясно вдали знакомую фигуру городового, охранителя этого местного участка. Толстый, красный как клоп, он в прошлом году распоряжался грошовым еврейским товаром, как своею собственностью: надувался квасом и водой, запускал волосатые руки в семечки, когда они жарились в жестянке. Жена его, тощая как скелет, служила кухаркой поблизости в аптеке, и она также не стеснялась, как, и он, с еврейским добром.

Значит, тут все по-прежнему, — подумал я, и почувствовал даже некоторое успокоение при этой мысли. Узенькой тропинкой, идущей вдоль сада, я пошел к лавочке.

Верно, Тауба выросла еще больше, — думал я. — И, верно, в ней уже мало осталось от той неуклюжести подростка, которая спутывала ее движения и как бы удлиняла ей руки и ноги? Улыбнется ли она мне своими страдальчески изогнутыми губами, как бывало?

Городовой узнал меня и даже сделал под козырек. Он казался еще краснее и толще, и его жесткие грязновато желтые усы, задранные кверху, придавали ему еще больше самодовольства.

— Магазин свой открываем! — с шутливой развязностью заявил мне он. — Будьте покупателем. Милости просим, копеек за восемь.

— Та-а-к… А я думал — прежние хозяева.

— Эка, хватились! Их и в помине нет… Освободилась лавочка, вот я и открыл ее… To есть не я, а жена: нам по службе не полагается. Нам-то оно с руки: мой участок и все такое… Признаться, я и раньше подумывал об этом, да жиды перебивали.

— А они теперь в городе?

— Н-да… В городе… Все в этом городе будем, — философски заметил он и расхохотался, широко открывая рот и выпячивая хитрые водянистые глаза.

Я еще не успел опомниться от этого сообщения, не успел ухватить его, как он продолжал добродушно сообщать мне:

— Прикончили их. Как, значит, везде был погром, и у нас тоже; тогда их и прикончили. Как есть всех троих и с георгиевским кавалером вместе. Еще ребята потешились над девчонкой, да и над самой жидовкой тоже: весь живот ей пухом набили. Озорной народ. Говорил тем, чтобы уезжали раньше… Уж зима на дворе, печи не было, а они все тут коряжились… Фатеры нет, фатеры нет!.. — передразнил он с грубым еврейским акцентом… — Вот и нашли фатеру! Ха-ха-ха!

Я чувствовал, как мертвый холод от этих слов проникает меня, и колючие иглы ужаса вонзаются в сердце. Все невыразимое зверство происшедшего вставало предо мною в кровавом тумане, и около жалких стен этой лавчонки еще пахло теплыми испарениями невинно пролитой крови.

Ими пропитана была земля, трава, янтарные сережки распускающейся сирени. Они висели в самом воздухе, начинавшем принимать в моих глазах зловещий рубиновый тон. Тонкая нежная фигурка Таубы проплыла передо мной, и ее огромные печальные глаза с бездонным вопросом взглянули на меня и заполнили своим взглядом все мое существо… И этот взгляд тоже был рубинового тона… Ее мать, с животом, набитым пухом… Обрубок человека с Георгиевским крестом на клочке оставшегося тела…

Мне хотелось дико закричать, взвизгнуть, упасть на землю и проклясть ее за богатство ее даров, за ее радости, падающие вокруг из бирюзового купола неба вместе с искрами солнечных лучей, в то время, как люди-звери творят злодейства, непонятные, чудовищные… Проклясть землю за то, что она не застонет от этой злобно проливаемой братской крови и не растрескается, чтобы поглотить адскими щелями извергов, питающихся ужасами злодейств! Кому нужна была эта кровь? Во имя какой искупительной жертвы пролилась она? Лжет старая еврейская сказка! Если невинная кровь дочери Иеффая могла превратиться в прозрачные капли рубинов, земля давно должна бы стать одним кровавым рубином от пропитавшей ее насквозь невинной крови.

Я почувствовал, что мне становится дурно, тошно, тошно от волнения, и голова кружится… и все вертится перед нею.

Я опустился на лавочку, едва успев пробормотать: — Воды. — Городовой крикнул своей жене, чтобы она поспешила с водою.

Женская рука, оголенная до локтя, худая и сухая, как куриная лапа, со следами теста на ней, протянула мне синюю чашку с водой.

Я сделал глоток и…

Но, нет… Мне померещилось… Я взглянул еще пристальнее. Женская рука все еще держала передо мною чашку… Но ведь это была не рука Таубы! Я хорошо помнил тонкие пальчики Таубы. Эти кривые сухие пальцы были чужие… Зачем же?.. Нет, не может быть!..

Я поднял глаза…

Да, это была жена городового…

Перевел глаза на ее руку, на мизинце блестело золотое колечко с рубином… О, я помню это колечко и не могу смешать его с другим!.. Рубин!.. Капля застывшей крови!
 

nauua

На губе
МЕСТЬ

Мужчина ехал на стареньком Ситроене. Ещё тот, знаете, который поднимался над лужами? Ну, работает и ладно. Хорошая машина, надёжная. Нынешним не чета. Да и страховка меньше, что тоже немаловажно. Впереди был переход, а по правилам. По правилам надо притормозить, а если есть пешеход, то остановиться и пропустить, пока на пешеходную дорожку не выйдет. И пешеход таки был.
А точнее, несколько. Кошка с котятами переходила по зебре. Ещё одна машина едущая рядом притормозила, и мужчина посмотрев в левое стекло подмигнул водителю за рулём новой Тоёты-версо. Тот улыбнулся в ответ. Но в эту секунду.
В эту секунду на бешенной скорости их объехал внедорожник Ленд-ровер, и не останавливаясь промчался через переход. На асфальте остались лежать три маленькие тельца. Рядом сидела серенькая кошка с двумя оставшимися котятами, и смотрела на погибших деток широко раскрытыми глазами полными ужаса.
Мужчина и водитель версо выскочили из машин и бросились к кошачьей семье. Мгновенно вокруг собрались несколько десятков человек, и оставшуюся в живых кошку и котят забрала домой одна из женщин, а остальные…
Остальные стали звонить в полицию и требовать немедленно прибыть на место. И они прибыли. Сняв показания и уверив всех в том, что совершивший это без наказания не останется, они поехали дальше. А люди всё не расходились. Они думали, как им достать видео о том, что случилось и выложить в инет. К счастью у водителя версо стоял видеорегистратор. И он сняв карточку памяти, пытался на ноутбуке принесённом одним из свидетелей открыть и скинуть в соц сети видео.
Мужчина из ситроена стоял прислонившись к своей машине. Он не мог ехать, руки дрожали. Перед глазами стояла его семья погибшая в аварии несколько лет назад. В их машину на всей скорости на перекрестке врезался огромный тяжелый джип. В живых остался только он один. И после многих операций и нескольких лет лечения даже смог встать на ноги.
Минут через десять придя в себя мужчина поехал дальше. У него была встреча с его адвокатом. Суд над человеком убившем его семью, как ни странно, ещё не состоялся. У того было достаточно денег на самого лучшего крючкотвора в городе и это сыграло свою роль.
Оставив машину на стоянке, мужчина направился ко входу в большое здание, где и располагался офис адвокатской конторы. Но тут, что-то попало в правый угол его зрения. Самую капельку. Чуть-чуть. Но он остановился. Посмотрел туда с удивлением. Никого из знакомых тут быть не могло.
В самом дальнем углу стоял большой Ленд-ровер. Что за черт, подумал мужчина. Ну и что с того? Мало ли таких машин в таком огромном городе? Мало ли, много ли, но ноги сами несли его к машине. Подойдя поближе он оглянулся и убедившись, что никто не смотрит, присел и заглянул под передние шины.
Горячая волна ударила его в лицо. Он задохнулся. На правой передней было хорошо заметно кровавое пятно и шерсть. Мужчина встал и пошатываясь вернулся к своей машине. Сердце бешено стучало и воздух вливался в горло маленькими комочками. Сев за руль он отдышался и впился кистями рук в руль. Когда костяшки пальцев и ногти побелели, он отнял ладони и посмотрел на них. Они уже не дрожали. Тогда он открыл бардачок и достал отвёртку лежавшую там по конкретной надобности. Предохранители бесконечно перегорали или просто вылетали от тряски. Вот тогда она и была нужна.
Выйдя из машины и взяв телефон в руки, мужчина направился к большому Ленд-роверу в самом углу стоянки.
А через несколько часов все соц сети и весь инет, вообще, бурлили. Кто-то скинул через безымянный аккаунт видео с номером машины, и с передних шин, на которых было отчетливо видны следы преступления.
Джип так и не успел уехать никуда. Помешали проколотые кем-то шины. Все четыре.
Нет. Эвакуатор приехал и забрал его на ремонт, но это уже не помогло. На видео очень подробно было видно, где он стоял. Поэтому, когда на следующий день хозяин опять поставил его на то же место, то машина вспыхнула ярким пламенем через пару часов. Слава Богу, что рядом никого не было. Прибывшие пожарные и полиция ничего сделать не смогли. Сгорел как свечка.
А у хозяина начались лютые неприятности. После третьего попадания в больницу с ушибами и переломами, он просто сбежал из города, предпочтя оставить дом на продажу посредникам.
Не знаю, нашла ли его полиция и искала ли по поводу наезда на кошачью семью, но одно знаю точно. Они не остались без отмщения.
Ибо сказано:
“… Мне отмщение и аз воздам…”
А, впрочем. Любые совпадения с этим рассказом являются случайными, и автор ни в коей мере не поддерживает подобные поступки. Надо ведь, надеяться на правоохранительные органы.
Я так думаю.

ОЛЕГ БОНДАРЕНКО
 
Сверху Снизу